В «Фаусте» Гете в сцене маскарада среди явлений нимф, великанов, гномов поражает стремительный въезд в залу колесницы с богом богатства Плутусом. Колесницей правит мальчик-возница. На вопрос Герольда: «Скажи, ты сам тут для чего?» — мальчик отвечает: «Я — творчество, я — мотовство, поэт, который достигает высот, когда он расточает все собственное существо... Где щелкать пальцами я буду, появятся сокровищ груды. Вот жемчуг, шею им украсьте, вот гребешки, а вот запястья. Вот женский золотой венец, а вот вам несколько колец. И огоньки куда попало разбрасываю я по залу».

Легко и щедро превращает Инна Олевская в сокровище белую фарфоровую поверхность. В праздничной архитектуре, в торжественной тесноте классицизма, в на-

рядной толпе мужчин и женщин, в карнавальном блеске этой толпы, в расточительно брошенных цветах и гирляндах, в музыкальных инструментах, под аккомпанемент которых вращается поворотный круг этого театра, в условности, с какой совершается движение на этом поворотном круге,— во всем изящество, свойственное материалу. Этот мир живет в фарфоре.

Он двойствен, этот мир. Он соединяет в себе два начала личности художника, его эмоциональность и его рационализм. Одной стороной своей личности Олевская — поэт, живущий чувством, признающий единственную власть — власть порыва, наития, вдохновения. Другой стороной это архитектор, принимающий строго рассчитанные, дисциплинирующие решения. Той, первой стороне натуры обязана живопись, звенящая цветом, полыхающая красками. Другая сторона вызывает к жизни торжественную скульптуру.

О чем скорбя, в разгаре мая

Вдоль исполинского ствола

На крону смотришь, понимая,

Что мысль взамену чувств пришла?

О том ли, что в твоих созвучьях

Отвердевает кровь твоя,

Как в терпеливых этих сучьях

Луч солнца и вода ручья.

(А. Тарковский)

В скульптуре Олевской «отвердевает» кровь ее страстной »;ивописи, взамену чувств приходит мысль.

«Не хочется делать одно и то же. Есть гюриоды, когда хочется отречься от своего приема. В живописи можно дать волю своему чувству, в скульптуре же форма заковывает и лишает свободы. Я не признаю скульптуры, сделанной импрессионистически. Я ее и смотреть люблю меньше. Предпочитаю строгую, организованную скульптуру, рожденную не клочками страстей, а сильным и возвышенным чувством, скульптуру, как бы организованную этим чувством. В скульптуре ты должен спрятать свои эмоции, хоть они и будут тебя распирать. А в живописи дело обстоит иначе. В живописи можно пройтись кистью широко и свободно, чтобы выплеснуть накопившуюся энергию. Но и в живописи нет единого приема. Расписываешь какую-нибудь чашку, и тебе хочется сделать вещь изысканную, трудную, многодельную,— сидишь, корпишь, рассчитываешь все по пропорциям, но потом утомишься от этой работы, с крытьем, с процарапыванием, от этой графической тонкости, и хочется разрядки, перейти к чему-нибудь другому — пройтись кистью широко и свободно, чтобы выплеснуть накопившуюся энергию.