«Когда в Русском музее я увидела сервиз Владимира Михайловича, это было для меня потрясением. Как я теперь предполагаю, он сделал не один вариант объемов, а наверняка несколько, и предметов было очень много. Помню, когда я вошла, у меня было ощущение, что все это цветет. Громадный низкий подиум, весь уставленный синими подглазурными вещами в поре цветения, пышными, великолепными. И когда я, делая диплом, столкнулась с Городецким на заводе, он был для меня уже, автором «Цветущего кобальта». А было это так. Я тащила ящик с фарфором — со своей дипломной работой — по коридору лаборатории, и мы с ним столкнулись в дверях. Он сказал: «Покажите, что там у вас». Он посмотрел мою работу, и она ему понравилась. На защите в Мухинском училище он произнес эмоциональную (он вообще очень эмоционально говорил) речь».

Речи, произнесенной в Мухинском училище, я не слышала. Но вот, что слышала от него, когда речь зашла об Инне Олевской:

«У Инны есть декоративная композиция, Посвящен-

ная русской поэзии. Она состоит из скульптур и построена на сложном ассоциативном сочетании. В ней есть и дух скульптуры Летнего сада, и дух Невы, и вообще дух петербургской поэзии. Все это имеет свою традицию. Когда-то это называлось: сюрту де табль, украшение стола.

Если вы посмотрите французский фарфор, мейсеп-ский, русский екатерининский фарфор — там скульптура занимает главенствующее положение. У них даже чашки украшались скульптурой, скульптурными ручками, рельефом, к тому же рельефы еще и расписывались. И композиции Олевской возникают как необходимость продолжить традицию и заново ее осмыслить. Вернуть фарфору его эстетическую сущность, а не рассматривать его с одной лишь утилитарной точки зрения. Ее моделировка, лепка — все говорит о том, что она очень тонко чувствует поэзию этого белого материала. Она никогда не насилует его, не дает ему свойств керамики или мрамора. У нее удивительное единство объемов, пространства, ажурности—все это свойственно материалу. Я бы мечтал, чтобы она сделала колоссальный стол, такой вот, как в Павловске стоит, в котором бы была посуда, вещи утилитарные, но они были бы украшены бесчисленными скульптурами, вазами — ая^урными, провесными, с рельефами, с объемами... Идеально было бы, может быть, сделать фарфоровый кабинет для поэтов, для музыкантов, чтобы там могли собираться для разговоров об искусстве».

Конечно, не такой текст был произнесен Городецким в поддержку молодой выпускницы Мухинского училища на защите ее дипломной работы. Но что-то из качеств, развившихся в художнице позднее, было несомненно замечено Городецким уже тогда. Он сразу выделил Олев-скую из общего ряда, и в этом, как и в его работах, сказалось безошибочное худоя^ественное чутье. В их отношениях не было ревности, возможной для равноценных талантов, не было зависти или соревнования.