«Все, что я знаю, все худояшики прошлого являются моими друзьями и союзниками. Они все время стоят за моей спиной, мастера мировой культуры. Они мои союзники не в идейном смысле, не в пластическом, не в стилевом — я должен сделать что-то свое, не похожее ни на кого из них, по они для меня — критерий. Мне хочется, чтобы в XX веке продолжалась высокая культура. То есть не потребительская культура, а высокая духовная связь, которая так естественно связывает предшествующие эпохи с нашим временем. Человечество — это какой-то мощный единый организм, в котором каждый несет свою функцию. Я, как художник, обязан выразить в своем искусстве то, что чувствуют другие люди. Они как бы мне это поручают. Нельзя утверяедать, что это самая лучшая функция, самая главная, самый почетный долг. Но я этот долг должен выполнить».

...Синие сумерки над Ленинградом. Как будто сочится кобальт сквозь тонкое небесное рядно и заливает все вокруг, погружает в свой невесомый простор дома и решетки, мерцающие фонари и мосты над каналами. Но сухая кисть, привыкшая окунаться в эту синеву простора, стоит неподвияшо в синем фарфоровом стаканчике.

Цвет небесный, синий цвет

Полюбил я с малых лет.

В детстве он мне означал

Синеву иных начал.

И теперь, когда достиг

Я вершины дней своих,

В жертву остальным цветам

Голубого не отдам.

Он прекрасен без прикрас.

Это цвет любимых глаз,

Эю взгляд бездонный твой, Напоенный синевой. Это цвет моей мечты. Это краска высоты. В этот голубой раствор Погружен земной простор. Это легкий переход В неизвестность от забот И от плачущих родных На похоронах моих. Это синий негустой Иней над моей плитой. Это сизый зимний дым Мглы над именем моим.

(II. Бараташвили в пер. Б. Пастернака)

Сказочный Воробьевский

За окном была река, полная обгрызанных льдин, ветер и дождь порывами. Сквозь мокрое стекло видно было, что по ту сторону мокро, холодно и неприютно. А здесь, по эту сторону, сияло солнце, цвела сирень и какие-то цветы с гроздьями мелких соцветий, названия которых я не знала. Я спросила у Алексея Викторовича, что это за цветы, но он сказал: «Вообще цветы», — и я не приставала. На берегу пруда стояла беседка. Недалеко от беседки высоко над землей висел арочный мост. Я подумала, что с этого места хорошо обозревать окрестности. Видно далеко и ясно. Терем, перед ним пруд, и лебедей отчетливо видно. Для кого все это сооружено: расчищены дорожки, выращены цветы, разведены лебеди в пруду? Я спросила — для кого? Появится ли кто-нибудь в этом райском месте? Он сказал, нет, не появится. Время перед самым отпуском, и он устал. Он сказал, что хотел бы, чтобы здесь были балерины, но сейчас он устал — после отпуска.

И весь этот мир, цветной, благоухающий, так и замер в ожидании человека, который никогда не придет. Потому что творец устал. Он собрал краски, перышки, агатовый карандаш, вытер стол, надел соломенную шляпу, сказал: до Свидания — и ушел. Рабочий день еще не кончился. Он ушел, потому что получил от начальства разрешение уходить раньше и приходить позже. Он гордился этим разрешением, он пятьдесят лет проработал на заводе и вот теперь получил разрешение приходить позже Он все аккуратно сложил на своем столе, осталось лишь блюдо с теремами. Остальное все было убрано со стола, стол был опрятный, и молено было уйти.