И всякая, не экзотика — все ползет в нос, все само идет к руке,— а вот эта разбеленная дымчатая гамма. Я, например, очень люблю северные болотистые леса. Те, куда никто не ходит. Там нет клюквы, нет грибов, это лес не для потребителя. Там десятки мхов разных оттенков. Когда меня ранили, я потерял сознание. Пришел в себя, открываю глаза и вижу — мох, такие мохнатенькие зеленые травинки, а между ним просвечивает ярко-коричневая основа, дерн, и вереск, как разваристая гречневая каша, и полированные листики брусники — все это живет, пахнет, там жучки всякие ползают... Нет, я не хотел быть убитым».

Раненый, он был эвакуирован в Омск. Там в госпита-

ле он рисовал меленькие миниатюрные портреты. Врачей, сиделок, потом, когда после выписки он был направлен в военную школу, — лейтенантов и капитанов, их девушек, жен. Портретики приносили ему скромную известность, все знали о нем — художник, отпускали на этюды, разрешали рисовать, даже помогали достать дешевые краски, бумагу. Бумага была очень плохой. Он мочил ее, но мокрому писал акварелью. Сибирская природа ему не правилась. Он тосковал по ленинградским белым ночам, по Карелии, по синим сумеркам. Его отправили обратно в Прибалтику, когда он закончил школу. Его уже научили воевать, и он умел не просто тащить, бежать и падать под снарядами. Но применить науку почти не пришлось. Война кончилась. На войне он видел, как легко, словно куриное яйцо, разлетается человеческий череп. И видел хрупкую с виду девушку, которая первой врывалась в фашистские окопы во время рукопашной и, падая на спину фашистам, ударяла финкой за воротник шинели так, что второй раз ударять не приходилось. Теперь все кончилось.

«Мы готовились к жизни. Мы думали: напишу вот этот вечер, вот этот уголок, вот эту девушку. Мы себя настраивали на прекрасное, вот это состояние мечты, — и врывается война. И стремление выжить, вернуться к жизни у нас с чем было связано? — с мечтой о прекрасном. Мы помнили, как прекрасна жизнь, природа, город, женщины, любовь — да, нам любви хотелось, мы ее еще только издали видели, а мы хотели близко, знать, держать в руках, а вместо этого был окоп, голод, смерть. И вот кончилась война, и мы, вот в этих самых шинелях, в которых прошли войну, в обмотках, поднялись, посмотрели кругом и, вы думаете — мы так почувствовали, как теперь молодежь чувствует? Нет, в нас звучал голос несбывшегося. Мы бедно жили: счастье было хорошую книгу достать, бумагу хорошую или краски, кисти — и удовольствие от таких радостей было неизмеримо выше, чем сейчас. Сейчас все сыты, все есть. А в нас скудость разжигала мечту. И это осталось надолго, на всю жизнь.