...Я восхищаюсь Вашими рисунками, Вашими картинами, трогательным декором Ваших маленьких чашечек и позолоченных блюдец. Я нахожу здесь поэзию, непосредственность, славянское очарование и женственность... И я нисколько не сомневаюсь, что публика не останется равнодушной к оригинальности Вашего видения и Вашего декоративного воображения».

Дочитав статью, Мстислав Николаевич внедряет каталог в недра бумажной кучи. Поверх нее лежит толстая тетрадь в коленкоровом переплете. Я осторожно раскрываю ее и вижу спотыкающиеся, падающие буквы, написанные дрожащей старческой рукой: «Ужасно, я больше не могу».

Мстислав Николаевич деликатно закрывает тетрадь и зарывает ее поглубже. Я не спрашиваю, видела ли я руку Щекатихиной. Не сомневаюсь — это была ее рука. Не спрашиваю также, что означает эта запись,— знаю, что она означает.

Она лежала здесь, когда всё было позади: и поездки на русский Север, и ледяные зимы 20-х годов, и Париж, и война... Когда давно был похоронен Билибин, скончавшийся в блокаду в подвалах Академии художеств в скудном стационаре... Когда уже никто не помнил ее густой косы и челки, спадающей на брови. «Куда уйдет волна волос — барашками в морских просторах — куда уйдет волна волос — и руки-листья, в шум которых — так много наших клятв вплелось» (Аполлинер).

В. М. Городецкий рассказывал, что, когда скончалась Щекатихина, он написал прощальную статью, начинавшуюся словами: «Умерла крупнейший мастер русского и европейского фарфора...» Он привез эту статью в редакцию журнала «Декоративное искусство». Редактор журнала удивилась: «Вы что? Она давным-давно умерла!» Ее похоронили раньше физической смерти. Она для всех осталась где-то в 20—30-х годах художником послереволюционного фарфора.

...Но вернемся в Париж начала 30-х годов. В доме Билибина принимают в среду. В среду сюда стекаются художники, преимущественно русские. Чехонин, Добужин-ский, маленький, худенький, экспансивный Трубецкой, Александр Бенуа...

«Помню, однажды сцепились Бенуа с Трубецким из-за скульптурного портрета Александра III работы Трубецкого. Бенуа навалился на Трубецкого и, поругивая памятник, даже сравнил его с дымковской игрушкой. А Трубецкой легко согласился: «Да, я вдохновлялся вятскими игрушками, они у меня в мастерской стояли, я их очень люблю». Интересно, что сам любитель вятской игрушки по-русски не говорил и они беседовали с Бенуа по-французски. Вообще же в нашем доме говорили только по-русски».