Получается, что спустя сто шестьдесят лет после того, как Виноградов записал рецепт подглазурного кобальта, краска эта еще не была разгадана. Капризы кобальта чаще всего были связаны с огнем: выгорая, кобальт становился пепельно-серым.

Тут, естественно, может возникнуть вопрос: а почему речь идет об одном лишь кобальте? Ведь в подглазур-ной живописи используется не одна лишь синяя краска, а серая, голубая, бирюзовая, зеленая, черная. Но в состав почти всех этих красок входит кобальт. Кобальт — самый добросовестный работник из всех подглазурных красок. Он смело идет в огонь и там, где другие краски жухнут, выцветают, вспыхивает ярким цветом.

Начальник цеха подглазурной росписи Алексей Васильевич Карасев:

«Кобальт мне нравится, кобальт звучит. Вот охристая, рыжая, из окиси железа — она не фарфоровая, она не оттеняет белизны фарфора, это какая-то сухая краска, а кобальт — сочный, он обогащает фарфор. Я люблю, чтобы кобальт звенел, чтобы он был глубоким, мягким, богатым в оттенках. Эта краска взята художниками из природы. Вокруг нас много синего. Синее море, голубое небо, синие васильки, синяя река. Говорят, что земля, если смотреть на нее из космоса, — голубая. Голубое — это, значит, цвет земли. Когда смотришь в солнечный день на небо и если в небе стоят белые облака — вот это сочетание белого с синим — для меня это лучшее сочетание».

Алексей Васильевич — человек очень примечательный. Он родился в Новгородской области среди потомственных фарфористов. И отец его, и сестра отца работали на заводе «Красный фарфорист». И мальчика тоже отдали в ремесленное училище учиться живописи. Но учеба учебой, а есть в Карасеве такая тонкость понимания, что никакой учебой человеку ее привить невозможно. Он первое, что видел в жизни после природы, — рождение фарфора. Деревья роняли листву, снег укутывал, землю, на деревьях снова завязывались почки — и рядом с этой первой естественностью жизни была другая естественность—огня, никогда не потухающего в горне. Отец был обжигальщиком, и горн был для мальчика — как лес, как река. В нем зарождался огонь, сначала слабый, потом все яростней и злее, пока «так жесток станет, что все будет журчать и шуметь» (Виноградов). В этом огне, раскаляясь сначала докрасна, потом добела, становился фарфор сухим, вылепленным черепком.