Рабочие соседних заводов не любили фарфористов. О них говорили: дорогу знают лишь «от Спаса до Атласа». Спас — была церковь недалеко от завода, а Атлас — завод (ныне «Экономайзер»), рядом с которым был этот самый, весьма почитаемый живописцами трактир «Бережки». Без манишки, крахмального воротничка и котелка живописцев на завод не пропускали. Можно было оставить в. «Бережках» сюртук, но не котелок. В проходной завода стояли большие часы, снабженные диском с номерами, надо было ткнуть в отверстие со своим номером, раздавался звонок, и на бумажной ленте отмечались часы и минуты прихода и ухода. За опоздание от одной минуты до пятнадцати — штраф двадцать пять копеек, за полчаса — пятьдесят копеек, свыше получаса—удерживали за полдня. Дисциплина на заводе напоминала военную. Никто не имел права обратиться к управляющему. «За грубость и дерзость против начальников, надзирателей или их заместителей рабочий может быть немедленно уволен с завода». Это параграф 30 устава поведения. А вот параграф 34: «В казенных квартирах в будние дни в 10 часов вечера, а в праздничные в 11 часов вечера все огни должны быть погашены, а двери заперты». Когда в девятьсот пятом году мимо завода проходили демонстрации обуховцев, двери и ворота фарфорового завода запирались на ключ. Рабочие останавливались и грозили фар-фористам, они требовали, чтобы те присоединились к демонстрации, грозились сломать двери и вытащить трусов на улицу. Тогда мастера осторожно, по одному, распускали рабочих по домам.

Странный мир. Жизнь циркулировала здесь по замкнутому кругу. Конечности этого мира простирались до трактира, не дальше, а вместилище души выстлано было ковровыми дороячками ярко-красного цвета. На дорожках пританцовывали амуры с позолоченными крыльями. Они держали в руках пасхальные яйца для императорской фамилии. Краска на яйцах обжигалась трудно, поэтому обяшг начинали сразу после рождества. Все здесь было пропитано запахом лаванды и скипидара. Все наполнено благонамеренностью. Сознание сосредоточивалось в кончиках пальцев, виртуозно владевших кистью.

Вот они стоят, законные наследники Дмитрия Виноградова. Вместо деревянных изб — большое каменное здание. Вместо непролазного болота — клумба с цветами. И посередине бюст той самой, которая дала «свободу мыслить и разуметь себя, пенить...» Надо полагать, что за этими стенами никого уже на цепь не сажают. Вместо человека на цепи вон какие ухоженные да упитанные господа. Как же они, должно быть, прекрасно мыслят, как рвутся к знаниям и научному совершенству! «Преемник

изобретателя гораздо щастливее есть» (Виноградов).